Иногда у меня в голове проносятся мысли о больных, которыми не хотелось бы заниматься. Например, пациенткой с диабетом, которая постоянно ест сладкое. Или ешиботником, который не принимает прописанные лекарства. Или немытой женщиной, которая плюнула в меня в приемном покое. Ниже - примеры из моей практики и вывод, имею ли я право отказаться лечить таких больных.
Менахем М. 26 лет, аврех, учится в йешиве, женат, отец 3 детей. Пришел на прием из-за гипертонии. Менахем лечится уже год, ему прописаны 3 лекарства, но он еще не сделал ни одного назначенного обследования - ни эхокардиографию (эко лев), ни УЗИ почек и почечных артерий. Он даже не сдал анализы крови и мочи! Кроме того, у Менахема сильное ожирение.
На мой вопрос, принимает ли он лекарства, отвечает, что да - когда вспоминает о них. Физкультурой он не занимается, целыми днями сидит в йешиве. Катастрофа в его организме может случиться в любой момент, но Менахем игнорирует мои советы. Я больше обеспокоен его состоянием, чем он сам. Лечить такого или нет?
Барух Г. 56 лет. Страдает гипертонией, много курит. Год назад он попал в ДТП на мотоцикле. Сломал локоть, был успешно прооперирован. Подвижность сустава полностью восстановилась, но в последние месяцы Барух жалуется на хроническую боль в локте, из-за чего приступил к получению лицензии на медицинский каннабис. Он просил у меня направление к определенному болевому терапевту, заказывает анальгетики через форумы в интернете, а недавно попросил направление на лечение хронической боли. У меня есть подозрения относительно его искренности, возможно, каннабис ему нужен отнюдь не для борьбы с болью. Лечить такого или нет?
Смадар А. 42 года. Страдает декомпенсированным диабетом 2-го типа. Уровень ее сахарного гемоглобина A1C (показатель контроля над болезнью) вдвое выше нормы. Несколько месяцев назад она начала лечиться "Оземпиком", инъекционным лекарством для снижения сахара и похудения. Кроме того, Смадар уже несколько лет делает себе уколы инсулина. Однако она уверена, что "благодаря инсулину и "Оземпику" может питаться, как хочет. Например, она любит молочные коктейли из "Макдональдса". Все мои увещевания о том, что сахарный гемоглобин очень высок и надо есть правильно, проходят мимо ее ушей. Я в шоке от ее "протокола лечения" вопреки моим рекомендациям. Лечить такую или нет?
32-летняя Лейла Т. находится в приемном покое больницы, где ей должны наложить швы на резаную рану. От нее разит давно не мытыми ногами. Она то ли спит, то ли пребывает без сознания. Я зову ее по имени и касаюсь руки. Она тут же вскакивает, я замечаю, что ее ноги отечны и покрыты хроническими язвами. В правой руке у нее пачка сигарет, несколько смятых банкнот, кондом и маленький пакетик с синим порошком, который она извлекла из лифчика. Она начинает обзывать меня на иврите, по-русски и по-арабски и плеваться беззубым ртом. Она явно под действием наркотика. Лечить такую или нет?
Врач и пациент неравноправны в своих отношениях. Больные находятся в слабой позиции, им требуются мои знания и полномочия. Лишь в одном случае позиция больного сильнее позиции врача: он может выбрать, лечиться ему или нет. В любой момент он может встать, поблагодарить, отказаться от предложенных лекарств и процедур и обратиться к другому доктору.
Нередко у меня в голове проносятся мысли о больных, которыми не хотелось бы заниматься. Это больной, вызывающий у меня страх, не ценящий меня, обращающийся со мной как с обслуживающим персоналом. Но, в отличие от пациентов, которые вправе обратиться к другому врачу, я не могу выбирать себе больных. Толстый или худой, опрятный или грязный, вежливый или хам, говорящий на том или ином языке, носящий кипу, куфию или чалму - в тот момент, когда он обращается за лечением, я делаю все возможное, чтобы помочь ему.
Перевод: Даниэль Штайсслингер