Побывал в АНУ на презентации новой книги профессора Семена Якерсона "Над еврейскими рукописями. Очерки о книгах и людях". То, что утром в пятницу, фактически в выходной день, в Тель-Авиве собрался полный зал, говорит не столько об интересе к теме (во что просто трудно поверить), сколько о популярности автора, а вернее даже сказать – лектора. Поскольку вряд ли многие сидящие в зале читали и могли понять его научные труды, но все знали, что слушать его – редкое удовольствие, ради которого не жаль встать пораньше и потратить выходной день.
Якерсон – крупнейший в мире специалист по древним еврейским текстам, рукописям, манускриптам и книгам. Область узкая, довольно закрытая, мало кому понятная и вообще известная. Квантовая физика, например, наверняка сложнее для понимания, но, по крайней мере, все знают, что она есть и нужна.
А чем занимаются специалисты по древним рукописям, как они это делают и зачем – темный лес.
Между тем это очень еврейская наука, можно сказать – одна их основополагающих еврейских наук. Ведь мы – народ книги. Даже если считать – Книги, хотя и она не одна. Так вот, Якерсон и его коллеги изучают, как эти книги, сформировавшие наш народ, к нам пришли, какие изменения претерпели в пути, как их читать и как распознавать скрытые в них смыслы. Зачем это нужно современному читателю святых книг – вопрос той же степени рациональности, как зачем врачу знать особенности анатомии и физиологии человека, если есть утвержденные методики применения лекарств и протоколы лечения.
Закономерное исключение
В светской науке, в мире вообще эта профессия представлена очень немногими учеными. Но и среди этого избранного меньшинства Якерсон – уникальное явление. Дело в том, что он занимался изучением древних еврейских рукописей в антисемитском СССР, где даже слово "еврей" принято было произносить, стыдливо снижая тон, а всякий интерес к еврейской тематике, тем более ивриту, воспринимался приверженностью к сионизму, который в то время советской идеологией был возведен в ранг едва ли не самой страшной опасности режиму.
В своей лекции на презентации книги Якерсон сказал, что был единственным в своем поколении (30-40-летних ученых) евреем в Институте востоковедения (официально – Ленинградском отделении Института востоковедения АН СССР) и единственным не востоковедом в этом институте. Оба эти исключения из правил тесно связаны и производны друг от друга.
Тут для представления всей полноты и уникальности этого казуса я позволю себе личные воспоминания.
Заканчивая школу, я знал, что буду поступать в Ленинградский университет - ЛГУ. Лишь в выборе факультета колебался. Одним из предпочтений был восточный. Брат, в то время студент Академии художеств (это по соседству – тоже на Университетской набережной) сказал, чтобы я выбросил это из головы.
Его аргумент был убедительным до убийственности. Все студенты ЛГУ после военной кафедры получают звание младшего лейтенанта, и только восточников производят сразу в лейтенанты. То есть это, как в военное училище поступать или в МГИМО, для евреев закрытых по определению.
Мы тогда, конечно, знать не знали и знать не могли, что восточный факультет действительно готовил прежде всего переводчиков и военных советников для дружественных армий. Каких именно – теперь-то можно не гадать. Я ведь заглядывался на отделение семитологии, так что меня и на порог этого факультета нельзя было допускать.
Мне еще предстояло на собственной шкуре убедиться, что и куда менее престижный, зато весьма идеологический факультет журналистики (по крайней мере, его дневное отделение) после Шестидневной войны для евреев закрыт. Но то, что восточный – запретная зона, было понятно и по лишней звездочке на погонах.
Однако, когда еще в Ленинграде узнал о сотруднике Института востоковедения Якерсоне, я подумал, что исключения все же были, и корил себя за нерешительность – следовало все же попытаться.
Поэтому, когда мы с ним, наконец, встретились пару лет назад, уже в Иерусалиме, благодаря Константину Швейбишу, я его первым делом при знакомстве спросил – как удалось поступить на востфак? Потому что догадки, конечно, возникали – самые нелицеприятные.
Но оказалось, что и они напрасны. Один из ведущих питерских востоковедов-семитологов восточный факультет ЛГУ не кончал, и поступать туда даже не думал. В отличие от меня, провинциала, ему, коренному ленинградцу и сыну японистки, было изначально ясно, что это для него абсолютно закрытая территория.
Он закончил Институт культуры, который в ленинградской молодежной среде презрительно называли институтом культуры и отдыха, считали не столько вузом, сколько ярмаркой невест. И стал наглядным примером того, как не место красит человека, а человек место.
По первой профессии Якерсон – библиограф. И, уже оказавшись в Институте востоковедения, нашел в этом преимущество перед своими профильно дипломированными коллегами. Они, как оказалось, не умели правильно составлять каталоги.
А необходимые семитологу иврит, арамейский, идиш выучил самостоятельно, как и литературу на них. Оба эти образования – непрофильное официальное и профильное домашнее - плюс природные таланты помогли ему совершить то, что до него и без него не удавалось никому.
Непрочное национальное достояние
Так сложилось (а как – об этом отчасти его новая книга), что самая богатая в мире сокровищница древних еврейских рукописей, манускриптов и книг была собрана в Петербурге. А описал, расшифровал, систематизировал и каталогизировал ее востоковед-самоучка Семен Якерсон, которому по причинам происхождения был закрыт путь на факультет востоковедения, и потому он проник в эту науку с черного хода, став библиографом. Классический случай того, как не было бы счастья, да несчастье помогло.
Причем это счастье не одной научной биографии и даже не одной науки, а всех нас - всего нашего культурного наследия. Поскольку мы – народ книги, и до истоков древнейших и важнейших еврейских книг сумел докопаться, разобраться и упорядочить их Семен Якерсон. А это – фундамент и основа нашей национальной культуры. То, без чего не было бы и нас. Или были бы мы другими, хуже.
На протяжении многих веков эта хрупкая цепочка разрывалась так часто и резко, что могла прерваться совсем. Грабежи, погромы, войны, пожары, наводнения, подвальная сырость, нашествия грызунов и куражи вандалов… Буквы размываются и выцветают, бумага – непрочный носитель, даже если это пергамент.
Каждый дошедший до нас манускрипт, каждый свиток и лист, даже фрагмент страницы – чудо спасения от забвения, элемент для возрождения, звено для воспроизведения оборванной цепочки – надежда…
"Над еврейскими рукописями" - 20-я книга профессора Якерсона. В предыдущих он описывал древние книги, а в этой – выполняет завет своего старшего товарища и коллеги по Институту востоковедения: рассказать не только о древних рукописях, но и о людях, сохранивших их для нас.
Книга Якерсона
(Фото: Владимир Бейдер)
По мне, самое интересное в истории – это собственно истории. То, что на иврите, где оба эти слова избавлены от омонимической тождественности, называется – сипурим.
Для примера приведу несколько сипурим от профессора Якерсона, которые и он сам рассказал в своей лекции на презентации в АНУ.
Спаситель народа…
Основная часть богатейшей в мире коллекции еврейских рукописей в Петербурге, над которой Якерсон работал практически всю свою научную жизнь, собрана и введена в научный оборот караимским общественным деятелем, исследователем и коллекционером Авраамом Фирковичем.
От себя разъясню. Этот человек, о котором существуют разные мнения и в научном, и в еврейском мире вообще, сыграл в судьбе своего народа выдающуюся роль. Буквально – спас его от уничтожения.
Он добивался и добился, в конце концов, что власти Российской империи перестали отождествлять караимов с евреями. Среди аргументов было: что они поселились в Крыму до еврейского рассеяния и разрушения Иерусалимского Храма, то есть не находились на Святой земле в момент распятия Христа – и, значит, непричастны к этому еврейскому греху; не признают Талмуд, который якобы требует от евреев враждебности к христианам.
Благодаря этому караимов освободили от ограничений, наложенных на евреев в империи, их перестали именовать "евреи-караимы" - отдельный народ.
Судьбоносное значение этого заключения, достигнутого, в основном, стараниями, изысканиями и дипломатическими талантами Фирковича, стало очевидно во время Второй мировой войны и оккупации Крыма.
Немцы приняли юридическое определение караимов, утвержденное царским правительством, - и не распространяли на них антиеврейские законы Рейха. Они уничтожили все еврейское население полуострова: и ашкеназов (в Крыму были даже еврейские колхозы и сельскохозяйственные коммуны), и родственных караимам крымчаков, но караимов не тронули.
Это, конечно, осталось в национальной памяти. В начале 2000-х в ходе съемок фильма в Литве я беседовал с одним из лидеров литовских караимов в Тракае. Молодой, образованный, успешный человек, постоянный участник международных мероприятий караимов за границей. Весь его рассказ о жизни соплеменников сводился к тому, что они не евреи и никакого отношения к евреям не имеют.
Когда я его спросил об обрезании, он вообще сделал вид, что не понимает, о чем речь. Пришлось объяснять, что это такое – парень очень удивился. Сейчас я справился у ИИ – соблюдают ли караимы обряд брит-милы? Как и следовало ожидать – да: это норма из Торы, а не Талмуда, который они не признают. Молодой человек просто Ваньку валял ради подтверждения главной идеи. Не осуждаю – национальный инстинкт самосохранения…
Охотник за рукописями
Фиркович смог спасти свой народ от истребления за счет отделения его от евреев. Но он же спас от забвения, возможно, больше всех в мире древних еврейских рукописей. Охотился за ними по всему миру. Обладая фантастическим чутьем, отыскивал эти сокровищницы в самых неожиданных местах. Выкупал, выменивал, выпрашивал, не гнушался и обманом – для одержимого коллекционера это не грех. Он был чрезвычайно изобретателен в своих поисках, и ему способствовала удача.
Процитирую из книги: "В 1862 году Императорская Публичная библиотека приобрела за 120 000 рублей рукописи, которые хранились у Фирковича. Деньги это были баснословные! Выплачены они были по указу Александра II из средств Императорского двора и к бюджету Библиотеки отношения не имели" В сноске автор указывает, что весь бюджет Библиотеки на новые приобретения в те годы не превышал 10 000 рублей. А тут – с поистине царской щедростью за одну еврейскую коллекцию в 12 раз больше.
По договору, сумма должна была выплачиваться в несколько этапов, но даже тех денег, которые Фиркович получил сразу, хватило ему на то, чтобы осуществить свои самые заветные планы. Он давно собирался посетить места, где эти древние рукописи создавались, - Ближний Восток. А теперь – мог!
И осенью 1863 года Авраам Фиркович с женой, сыном и внуком отправился в это долгожданное путешествие. Из Одессы они отплыли в Стамбул, оттуда – в Яффо, чтобы добраться в Иерусалим. Оставшийся в Петербурге зять должен был получить и прислать сюда следующий транш выручки от коллекции.
Коллекционеру уже 76, но он не собирается сидеть без дела в ожидании денег. Теперь у него достаточно средств и для безбедной жизни в святом городе, и для покупки новых рукописей.
Фиркович едет в Алеппо, покупает много рукописей, изучает один из древнейших списков Торы, который потом назовут Алеппский кодекс.
Возвращается в Иерусалим. Ему предстоит еще пять месяцев ждать денег от зятя. Но просто ждать – не в его характере. Он встречается с только что вернувшимся из Йемена коллекционером и торговцем древних книг Яаковом Сапиром. Покупает рукописи и у него. Два профессионала, хотя они и конкуренты, обсуждают, где еще стоит поискать манускрипты.
Так Фиркович сосредотачивает внимание на старинной караимской общине в городе Хит в 200 км от Багдада. Некогда это был процветающий город с оживленной торговлей, богатой кенисой (так караимы называют бейт-кнессет – синагогу). Но теперь все приходит в упадок. Молодежь, едва оперившись, устремляется в Багдад, община стареет. Того и гляди исчезнет совсем.
Никто не знает, какие богатства хранятся в пространстве между стен этой кенисы – в генизе (место, где складируют священные книги, пришедшие в негодность, до того, как предать их земле). Можно лишь предположить, что богатства там немалые – община древняя, в прошлом состоятельная, было кому заказать переписку святых книг, а город отдаленный, настоящие охотники за манускриптами до него не доберутся, так что с упадком кенисы все там и пропадет…
И тогда Фиркович пишет письмо единоверцам в Хит. По этому письму, обнаруженному Якерсоном, можно понять, какой изобретательностью обладал великий коллекционер, каких успехов мог бы добиться, занимайся он не книгами, а более практичными вещами.
Написал, что наслышан о свитках, имеющихся у них. Предположил, что большинство членов общины - пожилые люди, как и он сам, в их возрасте трудно читать святое писание по старым пожелтевшим свиткам с выцветшими чернилами. Лукавил, конечно, - Бог наградил его отменным здоровьем, он и на девятом десятке не пользовался очками.
Фиркович рассказал, что располагает замечательно изданными в Лондоне и Петербурге печатными книгами святого писания. И может прислать их им взамен на истертые свитки, хранящиеся в их генизе. То есть он ничего не просил – наоборот, стремился помочь. И караимы из Хита с благодарностью приняли его щедрое предложение. Так Фиркович практически задаром пополнил непроданную часть своей коллекции уникальными свитками.
И это было далеко не единственное его приобретение за время пребывания в Иерусалиме в ожидании денежного перевода. Он отправился в Сихем (Шхем сегодня), где за две недели так сблизился с лидерами общины самаритян, потратив на них некоторую часть денег, полученных от русского царя, что смог вывезти практически все их древние свитки. Так в его собрании возникла Самаритянская коллекция, которая стала сенсацией в мире востоковедов, а самим самаритянам для изучения своего культурного наследия пришлось ездить в Петербург, когда это стало возможным.
Круговорот Махзора
Некоторые памятники еврейской письменности были спасены и сохранены для нас, благодаря обстоятельствам, которые вполне можно отнести к чудесам.
В Национальной библиотеке Израиля целый зал уделен экспозиции Вормсского махзора – иллюстрированного праздничного молитвенника XIII века. Это древнейший и один из важнейших памятников ашкеназской культуры. Интересен не только самим текстом и оригинальными иллюстрациями, но и рукописными заметками на полях, свидетельствующими о событиях в жизни общины. Среди них – первые дошедшие до нас тексты на языке идиш.
Вормс - небольшой (сейчас в нем менее ста тысяч жителей), но весьма древний город на западе Германии. В нем сформировалась одна из первых еврейских общин на германских землях. Ее не раз вырезали добрые соседи – и в 1096 году, во время Крестовых походов, и в 1348-м – во время эпидемии чумы, спасаясь от которой немцы задолго до Гитлера превратили свои города в "юденфрай". Но евреи возвращались в любимый город.
И когда их неутомимые соотечественники в очередной раз взялись избавиться от них, они там были. На иврите это называется "махзор", что означает повторяющийся цикл, кругооборот. Так что 9 ноября 1938 года, когда всю Германию накрыла "Хрустальная ночь", местным нацистам и народным энтузиастам в Вормсе было чем и кем заняться. Среди прочего они подожгли синагогу, возведенную в 1034 году, - первую каменную синагогу в Германии. Может, потому и не сгорела до конца через 900 лет – слишком добротно строили.
Так что на следующее утро муниципальному чиновнику, возглавлявшему управление культуры города, было, куда прийти с первой инспекцией для выяснения ущерба.
Наверняка он руководствовался не любопытством, а выполнял инструкцию. Мало кто знает, но буквально через три дня после Хрустальной ночи власти Рейха, по инициативе рачительного рейхсминистра Геринга, специальным указом наложили на еврейскую общину Германии контрибуцию в размере 1 млрд рейхсмарок для возмещения ущерба от учиненного ими погрома. Издевательство и кураж были не издержками, а сутью нацистского режима, он проявлял в них немалую креативность и последовательсть. Так что властям на местах следовало установить действительные размеры урона еврейского имущества.
Однако в данном случае (и здесь я перехожу к истории, раскопанной и рассказанной профессором Якерсоном) имелся и существенный дополнительный мотив.
Этот 46-летний чиновник – доктор Фридрих Вильгельм Йозеф Мария Иллерт – не только по должности руководил культурными учреждениями города, курировал местную библиотеку, музей и архив. Он был страстным краеведом и горячим патриотом родного города. Детально знал его историю и все достопримечательности.
Фридрих Вильгельм Йозеф Мария Иллерт
(Фото из книги Якерсона)
Одной из них был Вормсский махзор. Иллерт воспринимал его не как еврейскую святыню, а как одну из главных рукописных жемчужин Германии. Национальное достояние, городскую реликвию. Потому он и примчался поутру в древнюю синагогу, когда запах гари еще не выветрился после ночного пожара. Но никаких следов знаменитого Махзора там не было.
Чиновник ушел ни с чем. И все же отыскать пропавшее сокровище судьба доверила именно ему.
Через пять лет, в 1943 году, его вызвали в гестапо соседнего города Дармштадта. Не на допрос, а для вопросов. Гестаповцы искали специалиста по оценке древних рукописей и документов. Доктор Иллерт показался им подходящим экспертом.
Его привели в княжеский дворец в Дормштадте, где в одном из подвалов хранилось множество рукописей и документов, изъятых нацистами у евреев. Что из них какую ценность представляет, гестаповцы определить не могли, поэтому и позвали этого книжного червя - архивариуса Вормса. Хотя иврита Иллерт не знал, он быстро сообразил, что в этих подвальных залежах находится архив вормсской общины. И среди других книг и свитков был тот самый Махзор. Оба тома – целым-целехонькие.
Начальнику гестапо Иллерт сказал, что не может разбираться с древней книгой в этом подвале и попросил перевезти ее поближе к его рабочему месту – в городской архив Вормса. Получил согласие. Но, зная, с кем имеет дело, остерегался, что в любой момент шеф гестапо может передумать – и потребовать самую ценную находку обратно. Он решил перепрятать фолиант. И, рискуя многим, перенес Махзор (а это две громадные книги) в кафедральный Собор – главную достопримечательность Вормса: здесь разворачивались события одного из ключевых эпизодов "Песни о Нибелунгах". Так что сюда гестаповцы не станут наведываться с обысками, когда им вздумается.
Доктор Иллерт решил, что нашел для еврейской реликвии самое надежное место. Но когда в конце войны начались массированные бомбардировки союзниками германских городов, оно оказалось самым уязвимым: собор был прекрасным ориентиром для английских и американских летчиков. И нацистский чиновник перепрятал еврейский фолиант в пригороде. Так что этот этап спасения Махзора более-менее ясен.
Но как он вообще уцелел в погроме Хрустальной ночи? Этот вопрос, пишет Якерсон, мучил его многие годы. И нашел ответ. Он заключается в одном немецком слове – Ordnung, - а вернее, в понятии, обозначаемом этим словом. Немцы очень упорядоченная нация, они соблюдают порядок во всем – даже в злодействах и варварстве, которые сами учиняют.
Нацисты тщательно готовили погром Хрустальной ночи – и позаботились о том, чтобы заранее вывезти из предназначенных к разрушению синагог наиболее ценные вещи.
Иллерт не знал об этом, потому что не входил в число посвященных: не был связан со спецслужбами, не состоял даже в нацистской партии. К расправе над евреями готовили широкие народные массы открыто, но организационные детали держали в тайне, делясь только со своими.
Вормсский муниципальный функционер и ученый-краевед, несмотря на довольно высокую должность и безупречное происхождение, не попадал в эту категорию. И по праву. Он был слишком честен, справедлив и принципиален для этого режима. И обладал немалым мужеством, совершенно необязательным для клерка. Это проявилось не только в его противостоянии нацистам, но и после них.
"После взятия города 3-й армией США в марте 1945 года, - пишет Якерсон, - Иллерт сообщил американцам, что Вормсский махзор сохранился. Через несколько дней два офицера армии Соединенных Штатов появились в его кабинете с ордером от военного коменданта города, разрешающим им получить Махзор для дальнейшей передачи Еврейскому музею в Нью-Йорке. Но Иллерт отказался выдать рукопись. Для него она являлась прежде всего культурным достоянием Вормса и должна была оставаться в нем".
Лишь представьте, какой силой духа должен был обладать чиновник только что побежденной страны, чтобы так вести себя в отношении представителей армии победителей. Да еще и знающий, как поступали сами немцы, столкнувшись с неподчинением властей оккупированных территорий.
И это был не единственный случай, когда он устоял перед нажимом победителей из-за еврейского наследия. В декабре французские оккупационные власти, под контроль которых попал Вормс, потребовали от муниципалитета полного отчета о состоянии еврейского имущества и возвращения его.
Иллерт заявил, что готов вернуть Махзор только его настоящим владельцам – еврейской общине Вормса.
Но возвращать было некому – евреев в городе не осталось.
Только благодаря тому, что уже возникшее Государство Израиль включило Вормсский махзор в перечень еврейского имущества, подлежащего репарации за Холокост от ФРГ, эта реликвия после ряда судебных процессов в Германии и у нас оказалась в Национальной библиотеке Израиля в Иерусалиме.
Пожалуй, никто из посетителей этого Храма книги не пропустит зал, где представлена эта реликвия. На мой взгляд, ее экспозиция – шедевр музейного дизайна. Говорю это как брат архитектора, создавшего немало интерьеров известных музеев, - того самого, что когда-то отговорил меня соваться на Восточный.
Агада мусульманского праведника
История Вормсского махзора – далеко не единственный пример того, как выдающиеся еврейские рукописи были спасены, благодаря мужеству и изобретательности неевреев. Спасителям книг не принято присваивать звание Праведников народов мира, как за спасение людей. Но бывали случаи, когда это совпадало.
Нацисты безжалостно и одержимо насаждали варварство, уничтожали целые народы, разрушали города и страны. Это было частью их идеологии, военной и геополитической стратегии. Однако в ходе осуществления ее не забывали о соблюдении своего меркантильного интереса – старались не только убить и разрушить, но и ограбить. Их забота о сохранении и присвоении самых ценных еврейских древностей, так трогательно проявленная накануне Хрустальной ночи (в частности, в Вормсе), была не эпизодом, а отражением целенаправленной политики.
Когда Германия в апреле 1941 года захватила Югославию, она, опираясь на хорватских коллаборационистов усташей, провозгласила марионеточное Независимое государство Хорватия (НГХ). Независимость его заключалась в беспрекословном и ревностном выполнении приказов немецкой администрации НГХ. У главы ее, генерал-майора Иоганна Фортнера, который одновременно был командиром 718-й пехотной дивизии Вермахта, дислоцированной в Сараеве, в первые дни оккупации наверняка было немало дел и забот, связанных со становлением новой власти в только что захваченной стране с разношерстным и, в основном, враждебно настроенным населением.
Тем не менее одним из первых городских учреждений, которые он посетил, был местный музей. Новый хозяин города с группой офицеров СС пришел в кабинет к директору музея и потребовал выдать ему Сараевскую агаду.
Генерал действовал не по наитию. Он знал!
Это был самый значимый и ценный раритет в сараевском музее. Агада (поясню для неместных) – сборник рассказов, благословений и песен об Исходе из Египта, который евреи традиционно читают на праздновании Песаха. Уникальность Сараевской агады (названной так по месту хранения, а не создания; создана она в XIV веке в Барселоне до изгнания евреев из Испании) заключается прежде всего в том, что в ней история Исхода представлена в сюжетных художественных иллюстрациях.
В христианской традиции библейские истории в картинках – распространенное явление. Это было обусловлено не столько эстетическими, сколько практическими соображениями. В Средние века подавляющее большинство христиан не умело читать, грамотой владели даже не все священнослужители. А у евреев уже тогда грамотность была практически стопроцентной, к тому же существовал запрет на изображение людей и животных – во-первых, для предотвращения греха идолопоклонства, во-вторых, чтобы не уподобляться христианам с их фетишизацией икон.
Авторы Сараевской агады пренебрегли этим запретом, создав рукописную книгу удивительной красоты и изящества, не имевшую аналогов в еврейском книжном искусстве. Ясно, что собиратели и торговцы предметами древности знали о существовании этого раритета и понимали его ценность.
Так что генерал Фортнер получил верную наводку и потому примчался в музей, едва оказавшись в Сараеве.
Он потребовал от директора выдать ему Агаду. Директор вызвал главного библиотекаря и хранителя музея. Это был 53-летний правоверный мусульманин Дервиш Коркут, представитель уважаемой боснийской семьи богословов и ученых. Он был прекрасно образован, владел несколькими языками, в том числе немецким.
- А в музее этой книги нет! - сказал Дервиш на чистом немецком генералу. – Утром приехал немецкий офицер и конфисковал ее.
- Какой офицер, когда? – возмутился Фортнер. – Я никого не посылал. Как его фамилия?
- Примерно в 8:30 утра, - скромно пояснил библиотекарь. – Он не представился. Кто я такой, чтобы спрашивать фамилию у немецкого офицера?
Какой облом! Всесильный генерал наверняка корил себя, что его опередили. Надо было раньше нагрянуть в музей – замешкался.
На деле он не опоздал, а подал сигнал. Той же ночью Коркут вынес рукопись из музея, спрятав ее в штанах. И отвез в деревенскую мечеть знакомому имаму, попросив спрятать еврейскую книгу среди коранов и сборников хадисов.
Если бы имам проговорился или музейный раритет у него нашли, Дервиша наверняка ждал арест и концлагерь. Однако это уже было бы неважно, так как к тому времени он совершил гораздо более тяжкое преступление перед оккупационной властью. Отчаянный библиотекарь не только увел из-под носа у нацистов еврейский раритет, но и спрятал у себя дома еврейскую девушку.
При депортации ее семьи в лагерь уничтожения Мира Папо сумела сбежать. Она попала на территорию музея и попросила убежища. Коркут не знал ее прежде. Но что его ждет за укрывательство еврейки, знал прекрасно. Смертью каралась вся семья. Дервиш недавно женился, у него только что родился ребенок. Тем не менее ночью он вывел беглянку из музея и привел к себе домой.
Облачил ее в мусульманскую одежду, скрывающую лицо, а соседям сказал, что привез из деревни дальнюю родственницу, чтобы она помогала жене по хозяйству, пока ребенок не подрастет. Девушка из традиционной семьи, очень скромная – с незнакомыми не общается.
Риск был немалый. Дервиш жил в городском доме, этажом выше снимал квартиру немецкий офицер.
Мира пережила в семье Коркута самое горячее время, когда оккупанты и усташи вели интенсивную охоту за сараевскими евреями. А затем ее переправили в партизанский отряд.
Она храбро и успешно воевала, участвовала в опасных операциях, партизаны ее любили, а с командиром отряда у нее возник роман, позже они поженились. Когда война закончилась, они стали вести счастливую мирную жизнь. Чета боевых партизан принадлежала к новой элите коммунистической Югославии, славное прошлое гарантировало им блестящее карьерное будущее при режиме "партизанского маршала" Тито.
Гораздо хуже сложилась послевоенная судьба Дервиша Коркута. Он не стал проявлять лояльность новой власти, так же, как когда-то не принял нацистов. А подозрения вызывал: разговаривает без почтения, интеллигент, учился за границей, связи в клерикальных кругах, занимал высокие должности при королевском режиме… Ему предъявили коллаборационизм – он ведь все время оккупации работал в музее, а значит – на немцев и усташей.
Показания Миры, возможно, могли бы его спасти. Но с ней и с мужем, уже занимавшим высокий пост, провели беседу "в инстанциях", настоятельно посоветовали не мешать правосудию – им ведь есть что терять… И Мира не стала защищать своего спасителя.
Коркуту дали восемь лет строгого режима. Возможно, сидеть пришлось в страшной политической тюрьме, фактически концлагере, – на Голом острове. Мне приходилось интервьюировать одну репатриантку из Югославии, которая провела там год, - вспоминала, как пребывание в аду. Дервиш отбыл семь лет. После освобождения вернулся в музей. Занимался, как и до отсидки, историей меньшинств Боснии – иудеев и христиан. Он прожил до 81 года и умер в 1969-м.
А через год Мира репатриировалась в Израиль. Она обратилась в Яд ва-Шем и рассказала все, что не стала рассказывать югославскому суду при жизни Коркута. В 1994 году Дервиш и его жена были удостоены звания Праведников мира.
Благодаря этому статусу их дочь с семьей смогла спастись в Израиле во время югославской войны начала 90-х. Сараево тогда находилось в жестокой блокаде и подвергалось массированным обстрелам. Спасенная Коркутом Агада пережила это время в сейфе Национального банка Боснии.
В 2017 году она была включена в реестр "Память мира" ЮНЕСКО по представлению Боснии и Герцоговины. "Это единственный еврейский манускрипт, - отмечает Якерсон, - включенный в реестр не Израилем".
Так еврейские рукописи рассказывают историю не только самих себя, не только времен, которые они пережили, но и – всех нас. Причем не только евреев, но и окружающих нас людей. И не только историю…