В 2026 году в Агуде - самой важной и влиятельной ЛГБТ-организации Израиля - произошла "русская революция" - ее возглавил 37-летний Нимрод Горнштейн. Несмотря на вполне израильское имя, Горнштейн - сын советских отказников и человек, для которого русские корни являются важной частью его идентичности. Он родился в Израиле, а русский язык ему помогли сохранить бабушки, одну из которых он даже водил на концерт Филиппа Киркорова (!), - и курс на кафедре иностранных языков в Тель-Авивском университете. А в качестве практикующего адвоката Горнштейн вплотную занимается двумя основными темами - помощью пережившим Холокост и пострадавшим от так называемых "русских афер".
А еще - Горнштейн и его супруг, несмотря на молодость, уже успели войти в историю Израиля. Они стали первой однополой парой, получившей разрешение на рождение ребенка с помощью суррогатной матери в Израиле. В откровенном интервью "Вестям" Нимрод рассказал об удивительной истории своей семьи, о том, почему в борьбе за права русскоязычной общины и ЛГБТ в Израиле есть так много общего, и о том, как растить малыша во время войны, когда оба его отца - бойцы боевых частей и получают срочные повестки.
- Нимрод, привет. Будем говорить по-русски?
- Я, конечно, говорю по-русски и даже смогу прочитать это интервью, но давай общаться на иврите, ладно? Когда я говорю по-русски, надо мной все смеются - сильный акцент, что тут поделаешь. Я же все-таки даже не полуторное поколение, родился в Израиле.
- Выясняется, что ты родился в семье отказников?
- Да, это так. Мои родители познакомились в Фергане, их семьи перебрались туда из Украины и Белоруссии во время войны. С другой стороны, на четверть я бухарский еврей. Родители познакомились там, отец служил в армии, мама училась. После свадьбы они решили репатриироваться. Это был 1977 год. Оформили документы, подали заявления - и выяснилось, что отец получил разрешение на выезд, а мама получила отказ.
- Удивительное дело, казалось бы: отец военнослужащий, и именно с ним Советский Союз был готов расстаться?
- Может быть, это было связано с тем, что мама изучала химию, писала в то время диссертацию. Так или иначе, родители решили разделиться и отправить отца "на разведку" - подготовить почву. Решение было непростым, они все-таки были молодоженами, и расставание, по их рассказам, было очень трогательным. А совсем скоро после отъезда отца выяснилось, что мама беременна.
- Вот так поворот!
- Погоди, это еще не все. Когда на маминой работе узнали, что она хочет уехать, ее быстренько уволили. А потом родилась моя старшая сестра. Представь себе ситуацию: молодая женщина с младенцем, одна, без работы, отец в это время живет в Израиле, в Маалоте, и вернуться, естественно, не может.
- Сколько времени мама была невыездной?
- Три года! В семейном альбоме даже есть фотография, где она стоит с младенцем на руках и плакатом, мол, Let my people go.
- В Фергане?
- Представь себе! А в 1981 году она вдруг получила разрешение. Дальше все было как в кино: через два дня мама уже была в Москве, оттуда - в Братиславу, из Братиславы - в Вену, и уже из Австрии самолетом - в Израиль.
- А оттуда - в Маалот?
- Да, в маленькую съемную квартиру. Мама работала лаборанткой в Технионе, папа - на заводе. В конце концов они получили амидаровскую квартиру в Кирьят-Ате. Отец тогда резко сменил род занятий, стал полицейским и проработал в правоохранительных органах много лет. Мама продолжала заниматься преподаванием химии. И вот, кстати, парадокс: моя сестра, родившаяся еще в СССР, говорит по-русски хуже меня - сабры.
- Как так случилось?
- Благодаря бабушкам: они репатриировались только в 1991 году, так что я, можно сказать, вырос с ними, и интерес к русскому языку у меня еще с тех пор. Уже в университете я записался на курс русского языка, учился у д-ра Марины Низник. Благодаря ей умею читать и писать. Да и вообще я много интересовался российской историей, читал взахлеб русских писателей. Моей основной специальностью в университете была юриспруденция, а второй - история.
- Но все равно - спасибо бабушкам?
- Еще какое. Сейчас обе бабушки, к сожалению, уже не с нами. Но я много времени проводил с одной из них, которая жила рядом. Вообще кажется, что моя идентичность глубоко связана с темой эмиграции и репатриации. Это ходить с бабушкой к врачу, злиться за нее, помогать родителям. Понимаешь, вот ведь парадокс: они в Израиле уже 40 с лишним лет, но из-за акцента к ним все еще относятся как к новым репатриантам. Мне часто говорят, мол: "Передай родителям" - это смешно и в чем-то трогательно. Но да, с бабушкой мы смотрели русские каналы в 90-е, даже сходили на концерт Филиппа Киркорова! Так что все мое детство очень связано с этим миром.
- Давай в этом месте сделаем резкий переход - и ты расскажешь, как хороший еврейский мальчик из интеллигентной семьи приходит к родителям и говорит: "Мама, папа, я - гей".
- Понимаешь, я, конечно, не социолог, но вижу, что у некоторых выходцев из СССР есть определенные схожие черты. Например, страх перед властями. Стараться не создавать проблем, не вылезать, не устраивать беспорядки. А я по характеру очень прямолинейный, всегда высказываю свое мнение. Так произошло и с выходом из шкафа, в 15 лет. Сначала открылся друзьям, потом маме, она рассказала отцу. С сестрой поговорил я сам.
- Что сказали родители?
- Пытались совместными усилиями донести до меня мысль: "Тебе будет очень трудно". Это очень по-русски, как мне кажется. Потом они развили тему: "Ты не найдешь работу. А что будет в армии?"
- То есть им понадобилось время, чтобы принять тебя окончательно?
- Думаю, что несколько лет. Окончательно они поняли, что я в порядке, уже когда я начал армейскую службу, в артиллерии. А потом поступил в университет, стал адвокатом - и они поняли, что все хорошо, что жизнь продолжается. Мне кажется, что больше всего они боялись отчужденности. Помню, как мама говорила: "Я помню, каково это - быть чужой там, еврейкой среди антисемитов. А теперь - стать "русской" здесь, искать работу". Они не хотели, чтобы я повторил их путь, мечтали, чтобы мне было легче, чем им. Но я с самого начала решил для себя, что не готов стыдиться того, что я другой. Я принимаю это - и буду бороться за свои права, в том числе и за право жить так, как кажется мне правильным.
- Именно поэтому уже в качестве адвоката ты принял решение заниматься социальными проблемами, а не, скажем, посвятить себя работе в сфере недвижимости?
- Это так. Уже во время учебы на юрфаке я начал работать волонтером в Агуде. Это было 10 лет назад, никакой юридической помощи наша организация тогда еще не предоставляла, но люди звонили и просили помочь. Тогда я собрал группу из 20 студентов-юристов, и мы начали отвечать на звонки - по семейным вопросам, дискриминации на рабочих местах, отказам в обслуживании. Став дипломированным адвокатом, мне было очень понятно, что я продолжу специализироваться именно на этих вопросах.
На своей основной работе я концентрируюсь на трех основных направлениях: права ЛГБТ-сообщества, русскоязычные репатрианты, пережившие Холокост, и так называемые "русские аферы".
- Откуда у тебя интерес к теме Холокоста?
- Когда-то я работал в министерстве социального равенства - и там начал заниматься этой темой глубоко и серьезно. В какой-то момент мне стало ясно, что русскоязычные репатрианты, пережившие Холокост, получают гораздо меньше финансовой помощи, чем коренные израильтяне. Мы тогда предприняли много усилий, чтобы сократить этот несправедливый разрыв. Продолжаю заниматься этой темой и сейчас.
- А что касается "русских афер"?
- Этой темой я начал заниматься, преподавая сначала в Тель-Авивском университете, а затем в Управленческом колледже (михлала ле-минхаль). Вместе со студентами юрфака мы пытаемся помочь людям вернуть украденные у них деньги, в основном работая с банками, которые пытаются всеми силами уйти от ответственности. Этой темой, к сожалению, почти никто не занимается всерьез. Но масштабы явления огромны, и для меня это очень важная сфера деятельности. А для будущих юристов это еще и важная практическая работа. Помощь совершенно бесплатная, и могу сказать, что у нас было немало успехов.
- Как это удается совмещать с должностью председателя Агуды, учитывая, что должность - исключительно волонтерская?
- Это часть моей жизни уже много лет, и я не собираюсь отказываться от решения проблем ЛГБТ.
- Одну из таких проблем, связанную с возможностью суррогатного материнства в Израиле, удалось решить, и вы с супругом сыграли в этом ключевую роль.
- Да, это так. Борьба за право суррогатного материнства в Израиле, а не за рубежом, для однополых пар велась довольно долго. И я, и мой супруг Адам, который был тогда советником министра здравоохранения Ницана Горовица, принимали посильное участие в общих усилиях, которые координировала Агуда и адвокат Хагай Калай. Но когда решение было принято, мы с Адамом, что называется, примерили его на себя - и первыми начали процесс. Благодаря замечательной женщине Инбаль Эшколь, которая помогает познакомиться супружеским парам с суррогатными матерями, мы познакомились с Шели. А впоследствии - стали первой в Израиле парой мужчин, которым министерство здравоохранения выдало разрешение.
- Процесс его получения после решения БАГАЦа был сложным?
– Не совсем, сложности, конечно, были, но вполне преодолимые. Именно в последнее время мы видим попытки усложнить процесс для других пар, и я активно занимаюсь борьбой с этим вместе с нашими сотрудниками.
- Дело в новом правительстве, которое не слишком благоволит к ЛГБТ?
– Это не обязательно происходит из-за состава правительства, часто проблема - просто в излишней бюрократии. Когда речь о парах мужчин - хотят больше справок, больше подтверждений. Суррогатное материнство - сложная область. Государство хочет убедиться (и я это всецело поддерживаю), чтобы не было эксплуатации, чтобы с суррогатными матерями обращались по-человечески. Это важно. Но иногда возникают и необоснованные требования.
– Эта тема до сих пор вызывает споры - даже среди прогрессивно настроенных слоев общества. Почему?
- От незнания, особенно в плане того, как это устроено в Израиле. В нашей стране происходит довольно уникальное явление. Минздрав лет десять назад позволил замужним израильтянкам быть суррогатными матерями. И каждый год около 150 женщин делают это - не из-за денег, а из желания помочь другим. Такова и Шели, наша суррогатная мать, - замужняя, с детьми, потрясающая женщина. Когда мы встретились - поняли, что она действительно хочет помочь паре мужчин стать родителями. Это очень по-израильски, по-еврейски. Это альтруизм, а не бизнес. И это заставило нас чувствовать себя комфортно: мы не "покупаем ребенка", он просто родится в семье другого типа. У нас с Шели потрясающие отношения. Мы навещаем ее каждый месяц, с нашими друзьями. Наш сын Ари знаком с ней. Мой супруг даже написал об этом книгу. Отношения с Шели и ее супругом стали одними из самых значимых в нашей жизни. Именно благодаря ей у нас появился любимый сын.
– Подумываете о втором?
– Зачем? Единственный ребенок в семье - это так "по-русски"! (Смеется.) А если серьезно - мы очень хотим, но уже знаем, как это непросто. Думаю, что в конце концов у Ари появятся брат или сестра.
- Как двое занятых и работающих мужчин справились с младенцем в доме?
- Это отдельная история. Через полгода после рождения Ари началась война и Адам был срочно призван - мы ведь оба артиллеристы. Я остался один, с пятимесячным ребенком, в доме без бомбоубежища. Наши родители живут на севере, мы - в Тель-Авиве. Период был очень непростой, я ведь продолжал волонтерить в Агуде. Появились новые проблемы: например, в связи с правами геев, потерявших своих партнеров на войне. Помнишь трагедию Омера Оханы? Мы занимались помощью ему и другим в рамках Агуды.
А потом Адам вернулся с войны и призвался я. В какой-то момент мы поняли, что кто-то один должен быть с малышом постоянно. На семейном совете было принято решение, что это буду я. В общем, это был очень тяжелый период.
– Что заставило тебя, при всей загруженности и маленьком ребенке, вступить в борьбу за должность председателя Агуды?
- Хороший вопрос. Думаю, что за эти годы я накопил опыт в важных сферах. Было ощущение, что нельзя оставаться равнодушным, когда ЛГБТ не дают свободы, не относятся с уважением, не считают их равными. Это, кстати, очень перекликается и с проблемами русскоязычных - во всем, что касается проблем гиюра, кашрута, ощущения, что нас все время рассматривают как "не совсем евреев" или "недостаточно хороших евреев". Обрати внимание: те же люди, которые создают проблемы русскоязычной общине, создают их и для ЛГБТ. Они говорят: "Хотите быть настоящими евреями? Измените свою идентичность". Это вызывает гнев во мне еще с детства.
- И это в конце концов привело тебя к активизму?
- 100%! До выборов председателя я активно волонтерил в Агуде, был членом правления. А когда объявили новые выборы, то решил, что хочу влиять еще больше. И мой опыт в защите прав русскоязычных израильтян только помогает мне в борьбе за права ЛГБТ.
- Твоя связка между проблемами русскоязычных и ЛГБТ действительно заставляет задуматься…
- У нас много общего опыта: отказ в признании, дискриминация, даже унижения. Именно поэтому это так важно. Когда я, как выходец из семьи русскоязычных репатриантов, борюсь за права ЛГБТ, то думаю и о своей бабушке, которой не успел рассказать, что я гей. Когда я занимаюсь проблемами русскоязычных, то вижу перед собой всех наших бабушек и дедушек, и не только. Людей, которые приехали из СССР, пережили тяжелую репатриацию - как мои родители, построили жизнь с нуля, но им все равно говорили: "Вы недостаточно хорошие". Чувство дискриминации - очень тяжелый жизненный опыт. И я очень хочу, чтобы людям стало легче жить, чтобы к ним относились с уважением и принимали такими, какие они есть.
- Нынешнее правительство усложнило жизнь ЛГБТ-сообществу в Израиле?
– Я думаю, что весь наш народ переживает тяжелые времена - как евреи, как израильтяне, включая ЛГБТ и русскоязычных. Мы живем в период вседозволенности. Можно быть неприкрытым расистом, антисемитом или гомофобом. Даже в правительстве, мы слышим, депутаты без стеснения говорят, что "геи хуже ХАМАСа". Мы с моим партнером служим в резерве, в боевых частях, уже 15 лет. Я - хуже ХАМАСа? И это они говорят открыто, без боязни последствий или санкций. Еще один пример - три года назад в коалиционных соглашениях все входящие в правительство партии согласились изменить закон: так, что если ЛГБТ-человек или русскоязычный заходит в магазин, владелец мог сказать: "Я не обслуживаю геев" или: "Я не обслуживаю русских".
Все думали, что это касается только ЛГБТ, но это ошибка: это вполне касается и русскоязычных, потому что целью было узаконить дискриминацию на основе религиозных убеждений. Мы тогда устраивали демонстрации, боролись. Это была борьба за права всех групп в израильском обществе. Я надеюсь, что однажды у нас будет правительство, которое уважает всех и действует в интересах как ЛГБТ, так и русскоязычных израильтян. Это может быть правительство, состоящее из тех же партий, что и сегодня, - главное, чтобы у них были другие приоритеты.
– Сколько времени длится каденция председателя Агуды?
– Три года.
– Если заглянуть вперед на этот период, какими ты видишь себя и свою организацию? Каких целей хотел бы достичь?
– Думаю, одна из самых важных вещей - чтобы ЛГБТ-сообщество в Израиле сблизилось с другими слоями израильского общества, у которых, на первый взгляд, совсем другие интересы, например - русскоязычными.
– Для этого, наверное, нужно преодолеть внутреннюю, глубинную гомофобию, которую немало русскоязычных привезли еще из бывшего СССР?
– Ты прав, и я этим занимаюсь. Вот пример: когда я помогаю кому-то вернуть деньги в делах о "русских аферах", я ведь разговариваю с ними по-русски - и обязательно упоминаю в беседе, что у меня есть партнер, что я гей. Это как в армии: человек делится с тобой едой, и когда позже он говорит, что он гей, - уже сложнее отнестись к нему неуважительно.
- Все же хочу себе представить твои признания в разговорах с пожилыми людьми. Как они реагируют?
- По-разному. Представь ситуацию: человеку 80 с лишним лет, его ограбили. И тут я, говоря по-русски с израильским акцентом, рассказываю ему между делом, что у меня есть супруг и ребенок. Возможно, это в чем-то наивный подход, и я прекрасно понимаю, что человек может чувствовать себя неловко. Но массовые кампании здесь не сработают, на мой взгляд. Только личные контакты и доверительные разговоры. Капля, что называется, камень точит.
- Но ты - всего один человек…
- Да, но у нас большая организация. Мы можем организовать проекты помощи, собрать группы поддержки русскоязычных ЛГБТ, строить мосты. Совсем скоро, кстати, на "горячей линии" Агуды будут дежурить и русскоязычные сотрудники - это нововведение было очень важным лично для меня.
- Потому что все это - результат твоего личного опыта?
- Потому что наш жизненный опыт - очень похожий. Это те же дискриминация, расизм, государственное вмешательство в личную жизнь. Борьба за гиюр - эта та же борьба, что и за права ЛГБТ. Это борьба с одними и теми же политиками и их пещерными взглядами. Люди могут не соглашаться со мной и не обязаны любить мой образ жизни. Но пусть дадут мне жить достойно. Это - главное. И я думаю, это идет от моих родителей. Им было трудно там - в СССР. Им не нравилось, что государство контролирует все аспекты их жизни и постоянно что-то запрещает. Мои родители боролись за свою свободу и свободу других евреев. И в каком-то ироничном повороте событий - это именно то, чем я занимаюсь сейчас.