Раисе Сихон-Гринберг было всего три года, когда ее еврейской семье пришлось покинуть дом в украинском городе Днепропетровске и бежать от нацистов. Спастись ей удалось чудом, и память о пережитом она пронесла через всю жизнь. Репатриировавшись в Израиль, Раиса мечтала рассказать свою историю, чтобы сохранить ее для будущих поколений, так как собственных внуков у Раи нет.
Исполнить мечту Раисы решили волонтеры организации "Эзер ми-Цион", оказывающей помощь больным и людям с ограниченными возможностями. В рамках совместной с минздравом программы " Мишалат лев" ("Главное желание") они прибыли в дом Раисы в Афуле вместе с переводчиком и записали ее воспоминания о пережитом в дни Холокоста.
"Вести" публикуют воспоминания пережившей Катастрофу Раисы Сихон-Гринберг в оригинальном виде.
"Мне было три года, когда бои Великой Отечественной войны докатились до нашего родного города Днепропетровска. Папу призвали в армию, а мама и ее родители, Вигдор и Мария Гринберг, пришли к выводу: если мы хотим выжить, надо бежать. Мы отправились в путь - бабушка и дедушка, моя сестра, которой тогда было 7,5 года, моя мама и ее брат Додик.
Начало пути мы проехали на поезде, но вскоре в него попала бомба, и он вышел из строя. Мы пошли дальше пешком. Толпы беженцев заполнили дороги. От усталости я упала на обочину, но в толпе людей с поклажей мои родные не сразу заметили мое отсутствие. Они успели пройти полкилометра, когда хватились: а где Рая? И вернулись искать меня.
С той минуты они уже не доверяли моим детским силенкам, а несли меня на своих плечах. После долгой ходьбы без еды и питья мы встретили семью из Бессарабии, которая ехала на телеге, запряженной мулами. Дедушка просил их взять нас в телегу, но они отказались. Только после того, как он дал им что-то ценное в качестве оплаты, они согласились нас подвезти.
Мы продолжали свой путь, пока не достигли деревни под названием Балиха. Семья из Бессарабии нашла место для ночлега, а мы остались спать на улице, в телеге.
Внезапно рядом раздались громкие взрывы. Выяснилось, что дети семьи, которая везла нас в фургоне, подобрали по дороге предметы, которые они приняли за игрушки, а зайдя в дом, достали "игрушки" и решили развлечься, бросив их в огонь. Но случилась беда: "игрушки" оказались небольшими бомбами, от взрыва все члены семьи погибли на месте.
Нам досталась телега, и на ней мы доехали до молдавской деревни Кочиеры. Дедушка разыскал старосту и попросил его найти нам жилье - за плату, разумеется. Нас поселили в курятнике.
Мама начала работать на заводе по производству подсолнечного масла. Оттуда она приносила жмых, такую прессованную шелуху от семечек. Есть его было нельзя, но можно было сосать, что мы и делали, потому что хлеба вообще не было.
Мы были голодны. Настолько голодны, что постоянно искали, что бы поесть. Даже дедушка, который раньше очень строго следил за кашрутом, вынужден был есть то, что мы могли достать. Он даже сказал, что в Торе написано: когда существует опасность для жизни, допустимо есть некошерную пищу, чтобы выжить. Однажды во время игры я нашла что-то похожее на тонкую лепешку. Сестра, заметившая это, набросилась на меня, пытаясь украсть находку. Только после того, как она это отняла, мы поняли, что "лепешка" - не что иное, как навоз животных.
Молдавская деревня, в которой мы жили, находилась на границе, и в ней все время менялась власть - немцы, русские, румыны, итальянцы, и все это время мы жили в курятнике. Жители села знали о нашем проживании там, но не выдали нас.
Каждое утро, когда мама уходила на работу, бабушка молилась и учила нас еврейским молитвам. Однажды, когда мы играли на улице, итальянский солдат посмотрел на нас и спросил: "Почему на них нет креста?" Он достал из кошелька крестик и повесил его на мою одежду. Через несколько минут дедушка заметил христианский символ и поспешил забрать его у нас.
В феврале 1943 года немцы подошли к нашему селу. Говорили, что дорога к нему усеяна минами, заложенными русскими. Нацисты нашли легкое решение: хватали детей из села и гнали их впереди себя по полям, тем самым расчищая себе дорогу. Ценой детских жизней...
После вступления немцев в село наша судьба была решена. Это случилось, когда немецкий солдат возжелал одну из местных девушек, а ее мать пыталась придумать способ ее освободить. Она сообщила о еврейской семье, скрывающейся в деревне, - и взамен ее дочь была освобождена.
В шесть утра в курятник вошли немцы. В ту минуту в нем были дедушка с бабушкой, мама, моя сестра и я. Додик, шестнадцатилетний брат мамы, заранее спрятался в стоге сена, когда увидел, как немцы посылают детей разминировать для них поля.
Моя сестра успела выбежать на улицу в одних чулках, крича от ужаса. Меня выбросили из окна и прострелили ногу. По сей день у меня там шрам как свидетельство жестокости и чуда спасения.
Немецкие солдаты хладнокровно выволокли бабушку, дедушку и маму. Местная женщина, подружившаяся с мамой, с ужасом увидев, как ее тащат неизвестно куда, бросилась к ним и закричала: "Оставьте ее в покое! Она русская!" Немцы немного ослабили хватку и попытались проверить, понимает ли мама их язык, так как знали, что язык идиш близок к немецкому. Хотя мама знала и немецкий язык, и итальянский, она сделала вид, что говорит только по-русски.
До выяснения дела солдаты приступили к ликвидации дедушки и бабушки. Они поставили их возле ямы и приготовились стрелять.
"Видишь! Вот чего они хотели... Сейчас нас расстреляют, и мы оба умрем в яме", - плакала бабушка.
Дедушка снял пальто и, стоя в одном талите, уверенно сказал: "Нет, это то, чего Он (указывая на небо) хотел! Все будет хорошо!"
Пока они разговаривали, пришел немецкий офицер и спросил солдата, получил ли тот разрешение стрелять. Солдат ответил отрицательно, и тогда офицер решил выяснить у бабушки и дедушки, действительно ли женщина, называющая себя русской, - русская или она дочь этой еврейской пары.
Невозможно описать ужасные пытки, которыми велось "следствие". Мама, которой тогда было двадцать девять лет, после этого допроса осталась без зубов. У дедушки осталась одна почка, а бабушка была избита и истерзана.
Женщина из деревни, которая нашла мою сестру прячущейся в стоге сена, увидела ее израненные ноги, посиневшие от страшного холода, и отвела к себе домой. Мужу, который рассердился и закричал: "Что ты нам еврейку притащила?!" - она ответила: "Это внучка Маши", и мужчина замолчал. Бабушка и дедушка были особенными, внушающими почтение людьми.
Когда маме сказали, что она свободна, она спросила, где ее дочери, но зло не знает границ. "Будешь кричать - расстреляем, будешь искать - повесим", - предупредили ее солдаты.
Мама не сдалась. Она искала и нашла нас, но покоя нам не было. Прошло лето, пришла зима, а вместе с ней и тревога о смерти. Знающие люди рассказали, что 24 декабря в село должно прибыть нацистское подразделение, убивающее евреев. Приближался страшный день, но опять произошло чудо: 21 декабря, в день рождения Сталина, советские войска вошли в село и освободили его от немцев.
Когда нашли нашу еврейскую семью, советские солдаты глазам своим не поверили. Нас попросили помочь привлечь к ответственности за коллаборационизм старосту села, но мы ответили, что он помог нам скрыться, выдав новое удостоверение личности, в котором наша фамилия была изменена с Гринберг на Гринбанкова. Так мы отплатили этому человеку услугой за услугу.
Умудренная опытом бабушка пыталась во что бы то ни стало защитить Додика от призыва в советскую армию, но ничего не помогло, вскоре его забрали. Больше он не вернулся. Мы получили от него всего одно письмо, в котором он просил бабушку и дедушку сменить фамилию с еврейской Сихон на русскую Сихонов, чтобы никто не знал, что он еврей. В возрасте семнадцати лет Додик был убит при не известных нам обстоятельствах. Советское правительство выплатило бабушке и дедушке 12 рублей за его смерть.
В 1945 году Днепропетровск был освобожден, и мы смогли вернуться домой. Но там нас явно не ждали. В нашей квартире жила нееврейская семья, которая игнорировала наши просьбы освободить дом. Бабушка не сдавалась. Она бегала между кабинетами местных органов управления, приносила справки и подтверждения и наконец вернула права на квартиру. Проживавшие там люди от злости порубили все имущество в доме топором и только потом ушли.
Теперь у нас была крыша над головой, но не было никакой мебели. Мы собрали на улице кирпичи и сложили из них кровати, печь, стол и стулья. К сожалению, дедушкино здоровье война и тяжелые испытания подкосили напрочь - он заболел и в 1946 году скончался.
Лишь через год, в 1947 году, с войны вернулся отец. Кроме медалей за годы службы он ничего не получил. На вопрос, как он остался жив, ответил: "Я молился... и бомбы падали впереди или позади меня".
Сломленные телом и душой, наши родители пытались восстановить свою маленькую семью. Им приходилось работать на тяжелых и ужасных работах, но они не могли нас прокормить. Мы жили так бедно, что постоянно голодали. До третьего класса я всегда ходила молиться, но мне пришлось прекратить, чтобы охранять свою еду в классе - иначе ее воровали, и я оставалсь голодной.
Маму тоже подкосили испытания войны. В 45 лет она умерла.
Наш овдовевший папа повторно женился в 1962 году. Позже он уехал из СССР в США. Мы с сестрой к тому времени уже были замужем и ждали, когда отец пришлет нам приглашение присоединиться к нему после пяти лет в Америке, однако этому не суждено было сбыться: папа умер. Мы так ни разу его и не увидели после отъезда.
Мы остались в СССР. Я тоже рано овдовела, мой муж умер в возрасте 43 лет. Я работала парикмахером и так содержала себя и своего сына Марка.
После аварии в Чернобыле в 1986 году меня направили туда работать. Я была наивна и не понимала опасности пребывания в зараженной радиацией зоне. Когда мне стали известны возможные последствия подобной работы, мы немедленно оттуда уехали - однако было уже поздно, это сказалось на нашем здоровье.
Когда до нас дошли слухи о передовой медицине в Израиле и о чудесах, которые здесь совершают, мой сын и невестка решили репатриироваться в Израиль. В 1990 году мы все - сын, невестка, я, моя сестра и ее семья - приехали в Израиль, и с тех пор мы здесь.
Я счастлива, что наша семья вся вместе в еврейской стране, у меня прекрасные преданные и любящие дети - сын с невесткой, и я их очень люблю".